Анатолий Бузулукский

***
Мой дядя Ваня застрелился.
Прошел священную войну.
Побрился, тайно помолился,
Челом пристроился к окну.
Чернел забор сквозь дождь и ветки,
Алел заоблачный лесок.
Мой дядя был художник меткий -
Легко пробил себе висок.
Его вдова из Оренбуржья,
Из евразийского угла,
Рисунки сумрачные мужа
С собой в столицу не взяла.
Оно и к лучшему - столица
Положит их плашмя под спуд.
А здесь его цветы и лица
В степном забвении растут.

ЛОШАДЬ
По Петроградской днем осенним
За девочкой ходила лошадь.
И вдруг с животным потрясеньем
Упала замертво на площадь.
Электропровода, как ивы,
Губами мокрыми коснулась
И перед смертью из-под гривы
Чистосердечно улыбнулась.
Она впервые вышла в город,
Полна дурачеств, не иначе.
И вот теперь над нею в голос
Подруга маленькая плачет.
Как сладко быть несовременным,
Как эта лошадь молодая,
Ступать за ангелом степенным,
По-идиотски пропадая!

***
Моя вина теперь доказана:
Халатно жил, как вор, форсил.
В помиловании отказано -
Терпел не из последних сил.
В ногах - вода, в портфеле - библия.
И полный с прожитым расчет.
Но даже эта речка гиблая,
Хоть вой, но вспять не потечет.

***
Не мать, а говорит, как мать.
Как мать когда-то говорила,
Что снова надо занимать...
И дверь бессильно притворила.
И дом не тот, и жизнь не та.
Но голос общего лишенья
С запетого до дыр листа
Звучит сердито в завершенье.
Услышь не ропот, а резон
Из уст старухи простодырой.
Как содержателен озон,
Его как памятливы дыры!
Ты будешь тело поднимать,
Надеясь только на перила...
Не мать, а говорит, как мать,
Как мать когда-то говорила.

НА ПАСХУ
На пасху ранимы охранники,
Стеснителен менеджер главный.
В метро, как стакан в подстаканнике,
Трясется народ православный.
С утра в небесах истребителем
Проложена узкоколейка.
Горит на таджикском строителе
Оранжевая телогрейка.
В животном своем потрясении
Торчат над Лебяжьей канавкой
Деревьев культяпки весенние,
Как рекруты перед отправкой.
И детки, и утки, наверное,
Целуются слева, и справа.
И только с тобой, благоверною,
Христосоваться нету права.

Анатолий Бузулукский

РОЗЫ
Держал я в черном теле розы -
Они без спросу проросли.
Шипы готовили в занозы,
Дичали от засилья тли.
До запустенья из бутона,
Как из змеиной головы,
Как из французского флакона,
Как гимназисточки на "вы",
Меня встречали у теплицы,
Ловили мой брезгливый нюх,
Так сохли по моей петлице,
Что засыхали на корню.
Пока я мчал в автомобиле
По злополучному шоссе,
Они во все рога трубили,
Дрожа в предутренней росе.
Не важно, что мы пожинаем,
За что святых благодарим.
Но важно, что вспоминаем,
Когда в последний раз горим.

***
Меня разбудили осанной.
А я богохульствовал: "Бес с ней".
Позавтракал кашею манной,
Хотелось же манны небесной.
И так ее сильно хотелось,
Что снег самый юный, осенний,
Пошел на голодное тело
Кромешным подобьем спасенья.
Он таял и жарко, и мятно -
Так в детстве мне только рыдалось.
Украсили алые пятна
Лица моего захудалость.
И следом метельная масса
Собою полжизни замкнула,
Как будто посмертная маска
К глазницам прилипла и скулам.
Плутал я терновнике снежном,
Как самый безродный спесивец.
Не мог в человечестве смежном
Хороших людей осчастливить.
Я вышел к высокому месту.
Здесь столько народу молилось!
Мы всё получаем в отместку:
И милость за нашу немилость.
Я жалко крестился в сторонке,
Как будто Иуды рукою.
Он тоже заплакал вдогонку
Душой христианской, мирскою.

***
И будет день округл, как блюдо.
Виток сровняется с витком.
Разбитое на доли чудо
Предстанет рядом целиком.
Я в этот день поверить должен
Своим глазам, ушам, руке,
Как будто до предела дожил,
До окоема вдалеке.
И выше этого итога
Не проповедует пророк.
И ниже этого порога
Не пресмыкается порок.
И сходятся на перевале,
Как будто стрелки в перерыв,
Исчерпанность отдельной твари
И мира пагубный порыв.

***
Такую ночь за чаем проморгать -
Мещанство и впоследствии злодейство.
В такую ночь цветет в болотах гать
Цветами из редчайшего семейства.
Пусть трепет перед встречею велик.
Перекрещу смертельную истому.
Пойду туда, куда душа велит,
По городу, с рождения святому.
Остановлюсь у самой темноты.
И буду ждать удара или дара.
Не знаю, молвишь ли хоть слово Ты,
И Слово будет милость или кара?

Анатолий Бузулукский

***
Ночь напролет всей злобой мира
Мне душу мерит волчий взгляд.
Быть может, плед из кашемира
И кот домашний зверя злят.
Быть может, окна перепутал,
Фамилию и времена.
Но как бы я себя ни кутал,
Он распознал меня сполна.
И крепко пригвоздил к кровати,
Как будто горем пригрозил,
Таким, что вытерпеть не хватит
Ни разумения, ни сил.
Молиться страшно под присмотром.
Могу лишь думать о пустом.
Как милость, призывать дремоту -
И незаметно лечь крестом.

***
Разрозненные строки мы с тобой.
От этого трясет стихотворенье.
Цезуры провисают вразнобой,
И в рифмах цепенеет ударенье.
Теперь мы не грешны и не смешны.
Теперь близки разрозненные губы
Не близостью дыханья и слюны,
А лишь неизреченностью сугубой.
Сто тысяч слов сливается в одно,
Которое мы не поднимем сроду.
Расцеловать нам душу не дано
И заключить в объятия природу.
Какая справедливая тщета!
В ней мира множится самоотдача.
Упрись в нее,святая простота,
Как иудей покорный в Стену Плача!

ПОЭТ
Ты встал, туча тучей, и каменно вышел,
Как будто воздвигнул последнее слово.
И нам показался прямее и выше,
Похожим на памятник гладкоголовый.
И сразу на черных стеклянных полотнах
Оскалилась молния, полная грома.
На миг восхитила своей позолотой -
И гром раскололся над кровлею дома.
Ты взял поцелуй у горячей красотки
И ходу - в открытое море ненастья.
К твоей неприступно забавной походке
Ничто так не шло, как "подвыпивший мастер".
В зонтах и деревьях, в собаке безухой,
В машинах родился заплаканный клоун:
Грозой ошарашены, как оплеухой,
Омыты рыданьем и подняты словом.

ЗАВЕТ
Полжизни проведи в подполье.
Не бойся долгой немоты.
У глубины свое раздолье,
У тишины свои альты.
Зато когда на люди выйдешь
(Почувствуешь, когда пора),
Свой путь, быть может, ты увидишь
Продленным раза в полтора.
У творчества - законы строги:
Чуть что - лишишься языка.
И всё пожизненные сроки.
И всё посмертные срока.

***
Выберу обрыв. И когда вспорхнет
Бабочка, похожая на танец,
Я за ней шагну, головой вперед,
И почую подлинное: тянет.
И пока лечу, будет прибывать
Жар песка, залив, знобящий спины,
Мерный плеск волны, жажда целовать
Рот смешливый с запахом малины.
__________

Анатолий Бузулукский

***
Ты не философ, ты не Витгенштейн,
Чтоб пропадать в ночи, как в преисподней.
Тебя оттуда выставят взашей,
Оттуда даже - в рубище исподнем.
Там, за общагой, намагничен мрак
Телами в кольцах, нестерпимым флиртом.
Там на заре ограбленный дурак
Икает горько, подавившись спиртом.
Решил пленить их, как грузинский вор
Бумажником, набитым куклой туго,
Затеяв фигуральный разговор
О тонкостях античного досуга...
Ты царь, но раб, ты бог, но червь давно.
Живи один в своей каморке дохлой,
Как рапорт с мест, упавший под сукно,
Как крик души, еще во рту оглохлый.

***
Скрипят шаги в мороз, как на войне.
Как на маньяка дама оглянулась.
Ей верится, что мирная сутулость
Опаснее развязности вдвойне.
Мне стыдно, но я думал не о Вас.
Две пары стройных женских ног в России
Другую стать в такую рань носили.
А Ваша - на закорках контрабас.
Китайские от хитрости глаза.
Затем сырой, грассирующий кашель,
Как будто на дороге в снежной каше
Со свистом расплескались тормоза.
Дымок от зарева, как бывшая жена,
Зловещего исполнен обаянья.
Мужскому роду для самостоянья
Нужны порой не ножки, а война.

***
Наслаждение праздностью трезвою.
Я веду на прогулку детей.
Так Содомом с Гоморрою брезгую,
Что от хохота крючит чертей.
Эти франты мозглявые исстари
Отличаются знаньем простым,
Что не каждый кутила расхристанный
Умирает в итоге святым.
Зимний день распаляется праведно,
Как сердечник с загривком борца.
Сыну чинность семейная нравится,
Дочь с испугом жалеет отца.
Среди близких открытая ласковость -
Не бестактность и не плутовство.
Только мы всё не смеем умасливать
Сиротливое наше родство.

***
Не найти полуночника-сына
Ни с молитвой, ни с крепким словцом.
Осень - как подожженная шина,
Город - с недружелюбным лицом.
Я и сам колобродил годами.
И по мне убивались в окне...
Здесь подвыпившей хочется даме
Притулиться к сопливой шпане.
Что здесь делает святость в платочке
И ребенок, по крику, грудной?
Здесь доходят до ручки, до точки,
Чтобы дальше писать с прописной.
Нет отцов невиновных на свете.
Подтверди со своей вышины!
Вот мой отпрыск идет на рассвете
Сквозь меня без малейшей вины.

***
Хрупкость жизни хватает за локти
Среди ночи и белого дня.
У нее шаловливые ногти,
Как любовника, держат меня.
На Владимирском - топот мещанский,
Мириады соленых колес.
И великий народ, мессианский
Не велик, не хорош, не тверез.
И веснушки, и кудри на сини
От себя отмахнул, отрубил.
Все, что мог, добровольно, насильно
От звонка до звонка оттрубил.
Камень выскользнул краеугольный,
Монопольный открылся проем.
Истончился до горнего дольный
Мир - буквально на горле моем.

***
Ты скучающий стал господин,
Сын без матери, муж без жены.
Обгорел этим летом один -
Кожу некому снять со спины.
Зонт раскроют, поставят лежак,
Подадут к изголовью коктейль.
Развяжи у халата кушак -
Меж лопаток почешет отель.
Ночью пляж как бельмо на глазу.
Море в номере дышит судьбой.
Гул ее в багаже увезу,
В той ракушке, где заперт прибой.
Ты как проклятый с детства дичал:
Всё бочком, всё смешком, всё ничком.
Немоту расточал, истончал -
Вот и падай пред Ним бирюком!

Анатолий Бузулукский

***
Тянет нас в сырое это место,
В рыжий, рыхлый сад перед дворцом.
Мгла над ним сияет, как невеста,
Скоморошьим, жертвенным венцом.
Инженерный замок стал телесным,
Стал телесным, словно просвира.
Вместо Савла Павел днем чудесным
Народился в городе Петра.

РОЖДЕСТВО
Рождество лучезарно в глубинке,
Синим жаром горит монастырь.
В Петербурге летит на ботинки
Площадная морозная пыль.
Ты одна, моя матерь, ночуешь.
Задремав под бушлатом морским,
По сугробам и тучам кочуешь
Между мною и братом моим.
Ты ко мне подойдешь невесомо:
"Как зовут тебя, мой ангелок?"
Материнская светлая дрема
Не заметит невинный подлог.
Улыбнешься сметливо сначала,
А потом зарыдаешь во сне,
Потому что его ты узнала,
А меня не узнала во мне.
Рождество. Голоса за окошком
Всё чужие, нетрезвые сплошь.
Только ты уже не понарошку
Нам открытки пасхальные шлешь.

***
Когда в щемящем переулке
Меня обшарпанность согреет,
Придут безумные бабульки
Толкаться и шипеть шагренью:
Здесь мол Ахматова гуляла,
А Вы уснули... Довод веский:
Гуляю я куда попало -
Брезгливо сторонится Невский.
Лишь бармен уважает льстиво,
Когда в его сижу я баре.
Я говорю ему сквозь пиво:
- Меня жена не любит, парень.
И Лета тихая не рада,
Что падаю в нее истошно,
Когда у пышного фасада
И петербургски мне, и тошно.

***
В этом парке имени Есенина
На задворках города Петра
Хорошо выдумывать спасение,
По земле катаясь до утра.
Оккервиль подвальной пахнет сыростью,
По-пластунски грязная ползет.
Но опять на этой ряби вырастут
Утки, если сильно повезет.
И опять блокадница горбатая
Ищет сына-пьяницу в кустах.
Вот лежит башка его чубатая -
Известковый холод на устах.
Забубённую и убиенную
Душу примет, точно благодать.
Эту матерь старую, согбенную
Далеко, со всех сторон видать.
И пока над русской территорией,
Над большой парит она рекой,
Англетер всё шепчется с Асторией
О жильце с порезанной рукой.

***
Подниму у пальто воротник -
За спиной рассмеется двойник.
Как и я, этот черт под хмельком,
Как и я, всё стучит каблуком.
Отправляюсь на Невский бродить.
Он - за мной всякий вздор городить.
А у Невского нет двойника -
Вот и не разминуться никак.
Мы кривим одинаково рот.
Мы смешим человеческий род.
Я под утро под арку сверну.
Сквозь икоту услышу: "Ну-ну".
Не пойдет он дворами вослед -
Напролом, на восток, на просвет.
Я вернусь - и не я, и не он.
В доме свечи горят у икон.
Скажут мне, что он умер на днях,
Что уже схоронили меня.

ПИТЕР
Зимний Питер зомбирован морем -
Пенист, топок, субконтинентален.
То, что не было взято измором,
По каблук - в сукровице проталин.
Угревые ампирные стыки,
Ноздреватый на Кирочной цоколь
Штукатурить приходят таджики,
Языком не уставшие цокать.
Только в северных позах истому
Не проймет никакая осанна.
Не претит обновленному дому
Быть доходным с надломом осанка.
Купол вышибло кислое тесто.
И теперь в этом тесте - свеченье.
Снизу вспорото Адмиралтейство
Эстетическим стержнем мученья.